Правила игры

<Версия для Word>


  Человек этот был необычен. Это парадоксальным образом складывалось из последовательного впечатления обычности, которое он производил, или же, скорее, полной неуязвимости от попыток однозначной характеристики, которую можно было ему дать. Он был старше нас, студентов, когда неожиданно появился в группе посредине учебного года, но, опять-таки, большей частью это ощущение проистекало от особенностей его поведения, нежели черт его внешности. Он не представлялся, и хотя впоследствии его имя мелькало в ходе учебного процесса, никто толком не знал, как его зовут. Никто не был с ним толком знаком. Однако мотивы Обломова или, тем более, человека в футляре, здесь не подходили. В тот самый момент, когда о нем забывали, выталкивая манекен его фигуры на периферию социальных круговоротов, он неожиданно проявлялся в активном виде, произнося дельные замечания на семинарах или включаясь в обычную студенческую болтовню. В первом случае он обнаруживал глубокую эрудицию и, что вызывало во мне приступы особенно острой зависти, замечательное образное мышление, благодаря чему высказываемые им краткие рассуждения обращались в выпуклые, объемные ментальные чертежи, характеризующие суть проблемы во много раз лучше, нежели ряды терминологических формул. Так, например, на одном семинаре по современной философии, он, после долгого и неплодотворного обсуждения термина “постмодерн”, сказал, что постмодерн – это, несомненно, миф и предложил нам представить стол с четырьмя кружками разного, но ароматного, крепкого, хороших сортов, чая. В кружки, соответственно, налиты постструктурализм, теория литературы, теория архитектуры и собственно литература. Над каждой кружкой поднимаются струйки пара, которые перемешиваются над столом в единое изменчивое облако. Это облако и есть постмодерн. Следует, добавил он, сдуть пар и приступать к чаепитию. Но при этом не хлебать из всех кружек, а определиться со своим вкусом. Кроме того, не воспрещается появление еще нескольких участников, со своими кружками. Эта отличная декламация резко меня кольнула, потому что буквально за несколько дней до того я сам на ощупь подходил к подобной метафоре и почувствовал себя обойденным на финише. Во втором же случае у него получалось сразу незаметно перешагнуть через порог неловкости и смущения, обычно отделяющий новичка от членов небольшого сообщества, и, когда он шутил или характеризовал популярного музыкального исполнителя, возникало ощущение, что этот человек учится с нами уже не один год и давно знает наши привычки и характеры. Но проходила пара дней, и так же спокойно, скрытно, он отдалялся в тень молчания и отчужденности, будучи, тем не менее, всегда готовым гладко отреагировать на любую попытку контакта.
  При его первом появлении я подумал, что он принадлежит к числу тех немногочисленных великовозрастных студентов, которые всегда есть на философском факультете. Обычно эти люди производят весьма странное впечатление своей неестественной напряженностью и школярским отношением к учебе. Спустя некоторое время я понял, что ошибаюсь с этим плоским шаблоном и, ведомый уязвленным тщеславием (что я с досадой признал позже), определил, что это закомплексованный неудачник, решивший отыграться в студенческой среде своими умственными способностями, каковые не помогли ему в повседневной жизни. Но аура гармоничности и невозмутимости, исходящая от него, мало помалу закрыла это впечатление. Потом я на время потерял его из виду, равно как и многое другое, ибо у меня начались проблемы на личном фронте, которые я, в силу молодости и аберрации близости, возвел в космические масштабы. Следствием того явился период продолжительного и тускловатого запоя, во время которого посещение университета чем-то напоминало мне посещение музея в набоковском стиле. Но все когда-то кончается, и, в конце концов, я, с душой обманутого Ромео, оказался в аудитории. И здесь, глядя на мир освеженным, обновленным взглядом, я неожиданно обнаружил, что на самом деле все помыслы относительно этого человека лишь маскировали мой неудержимо растущий интерес к нему.
  Что привлекало меня в нем? Пожалуй, упомянутая неуязвимость, а если еще точнее - то удобство, с котором он встраивался в окружающее. Казалось, что он ни в чем не видит проблемы или же потрясающим образом имитирует данное состояние. Казалось, он смог найти в механизме жизни некое универсальное звено, вращая которое, он равноудаляет себя от всех притязаний мира. Ведомый этим вспыхнувшим любопытством, я несколько раз под различными предлогами заводил с ним разговор. Однако он умудрялся быть недосягаем. В интеллектуальном споре он, с неуловимым чувством превосходства, всегда доказывал правоту своего мнения, при этом ни разу не давя на противника, а ловкими ходами приводя того к противоречивым или несовпадающим с изначальными посылками выводам. В обычных житейских разговорах он не таился, но все, что я узнавал, было насколько информативно, настолько и обтекаемо, равно как я получал бы вещь, не стоящую на вершине функциональной полезности, но в то же время и вполне годную к работе. У меня складывалось парадоксальное ощущение, что этот человек мог бы раскрыть мне душу, но и при этом я бы ничего о нем не узнал. В итоге, я, втайне раздражившись, оставил эти попытки и погрузился в пучины собственного, развороченного и меланхоличного, мира.
  Все произошло буднично. Один раз, во время большого перерыва, я решил в кой-то веки нанести визит в столовую, дабы поддержать свое тело чем-нибудь более питательным, чем антиномии чистого разума и пивные пары. Голова моя была забита средневековыми реальностями, потугами понять устройство ума, жившего в этих реальностях, а также во мне надсадно гудело слово “концепт”, точнее, связанная с этим словом смысловая динамика “схватывания”. “Схватить и утащить”, “схватить по морде”, “чего-то я не схватываю” – такие ассоциативные образы бродили в моем разгоряченном мозгу. Столовая была полна народом, и, потыкавшись туда-сюда с подносом, я обнаружил столик со свободным местом. За столиком сидел он. Я не заподозрил в этом никакого символизма, да и просто был голоден и зол. Получив дежурное разрешение, я уселся и быстро проглотил скудную порцию. Несмотря на удобство ситуации, у меня не было желания заводить разговор, да и вообще мне казалось, что я нахожусь наедине с собой. Такой эффект часто возникает в толпе. Облокотившись на стол, я бесцельным взором оглядывал окружающих меня людей: молоденьких девушек, клевавших салатики и щебетавших что-то, понятное лишь их птичьим мозгам; молодых парней, иногда сидящих рядом с девушками и усиленно пытавшихся воплотить свое половое чувство во что-либо удобоваримое; пожилых преподавателей, олицетворявших своим видом безнадежность сопротивления судьбе и гордость от выполнения социальной работы – и чем дольше я смотрел на эту пеструю, болтливую, улыбчивую толпу, тем больше во мне поднималась глухая неприязнь к этим довольным, ограниченным, принимающим все как есть, людям.
  - Это от одиночества, - услышал я.
  Недоумевая, я посмотрел на своего соседа и только по его отсутствующему взору, устремленному в окно, понял, что сказанная им фраза являлась не случайным ответом на мои мысли, а началом его собственного рассуждения.
  - Одиночество – эта та причина, по которой люди стремятся к философии, рассчитывая, что эти знания, считающиеся наиболее общими, дадут им ответ, как решить собственные внутренние проблемы. Не согласен?
  - Ну… не единственная причина, - пробурчал я, все еще не совсем придя в себя от такого неожиданного начала беседы.
  - Не единственная. Но, наверно, самая распространенная. Если мы, конечно, говорим не просто о принадлежности к философскому факультету, а о попытках человека дотянуться до дна собственного разума.
  - Ну почему же до дна?
  - А почему до верха? По-моему, разницы особой нет. Тем более, если разум чистый. Ну так вот, человек, придя к этим знаниям и получив их, обнаруживает, что никакого ответа не нашел, а вокруг продолжают жить и суетиться люди, которые и не страдают от одиночества, и не свихнули себе мозги на Аристотеле и Лейбнице.
  В ответ на мое вынужденное молчание он усмехнулся.
  - Я просто наблюдал за твоим взглядом. То, что он выражает, мне весьма знакомо.
  В этот момент я, пожалуй, впервые отчетливо рассмотрел его лицо. И меня опять поразила собранность, ясность, лаконичность, выражающаяся в твердом поджиме губ, резко очерченной линии рта и скул, римской прямоте носа и холодноватом взгляде серых глаз. Ладно лежащие черные волосы, высокий чистый лоб. Его глаза смотрели теперь на меня чуть насмешливо, будто он любовался результатами хорошо задуманной проделки. И предугадывал любую мою последующую реакцию. Внезапно я увидел, что это очень красивый человек, обладающий именно настоящей, неброской, сжатой красотой, проистекающей от осмысленности любого жеста или действия, слова или поступка. И меня вновь захлестнул вопрос, который я преждевременно счел погаснувшим. Что здесь делает этот необычный человек? Как он стал таким? В чем его тайна?
  Я уже открыл было рот, чтобы задать этот вопрос, хотя толком еще ничего не сформулировал, но тут до меня дошло, что я не помню его имени. Я осекся.
  - На самом деле, нам стоило поговорить, тем более - сегодня. Знаешь, я обрадовался, когда узнал, что в группе есть мой тезка. Я считаю это счастливым знаком. Хотя это, может быть, и глупо.
  Он улыбнулся неожиданно простой, добродушной улыбкой, смягчившей его черты, и здесь, наконец-то, державшее меня напряжение спало, и я с удовольствием почувствовал, что приближается действительно интересное, добротное знакомство. Что приближается нечто стоящее, что встряхнет однообразие будней. Я расслабился и облокотился на спинку стула.
  - Ты чертовски наблюдателен, Миш.
  - На самом деле то, что мы считаем наблюдательностью, есть не более чем выводы из очевидных вещей, - ответил он. – Не менее очевидной вещью мне видится особенность сложившейся ситуации… Да и в целом сегодняшнего дня. Короче, что мы тут сидим? Пойдем, хлопнем по пиву, – неожиданно закончил он шлепком ладони по колену. Из чего бы ни следовало подобное предложение, я не принадлежал к числу людей, которые от него отказываются. Оставшиеся пары были преданы забвению, но я давно понял, что пивная кружка в соответствующем обществе вполне заменяет лекцию. Мы вышли из помещения столовой и спустились на этаж ниже, в студенческое кафе, весьма удобное тем, что там продавалось пиво по магазинным ценам, ибо славный студенческий магазин, помнивший несметное количество веселых попоек, был обескровлен изъятием оттуда спиртного. Миша подошел к кассе, и вновь мое неозвученное пожелание воплотилось: он взял шесть банок. Я пробормотал что-то относительно скудства финансовых средств, но он махнул рукой.
  - Забей. Бабло имеется.
  Усевшись на новое место в уголке, мы совершили первые трепетные щелчки вскрытия, со значением стукнулись.
  - За знакомство, - произнес я.
  - Тост странный, но принимается, - улыбнулся Миша и после глотка продолжил: А тебе никогда не приходила в голову идея, что люди могут быть знакомы задолго до встречи?
  Я пожал плечами.
  - К чему ты?
  - Да все к тому же, - опять приложился Миша к банке. - Люди мало знают друг о друге.
  - Ну и что тут сделаешь? Каждый скрытен.
  - Себя надо знать, - приподнял он брови, подразумевая, по-видимому, естественность ответа.
  На этот банальнейший, тем более в философских застенках, совет я решил никак не реагировать, отдав должное пиву. После первого же глотка я почувствовал приятное утоление жажды – именно той, жестокой, пивной жажды. Вознесшись на несколько уровней бытия вверх, я вернулся на землю. Миша, как я заметил, опять умудрился немного уйти в астрал. Но моментально вернулся к моему взгляду. Его первая банка, судя по звуку от постукивающего по ней пальца, была почти пуста.
  - Ну и что же такое случилось? Что сегодня за день? – теперь я был полностью готов к боевым действиям.
  - День? – усмехнулся он. – День сегодня особенен тем, что может быть охарактеризован весьма разнообразно.
  - День Рожденья? – с подчеркнутой иронией спросил я.
  - Пожалуй, что так можно сказать. Действительно, в какой-то мере сегодня мой день рожденья, - неожиданно серьезно ответил он.
  - И как же это связано со мной?
  - Ну надо же с кем-то поговорить в собственный день рожденья. Почему бы ни с тезкой? – он поднял вверх вторую банку.
  Глотая пиво, я пришел к определенным выводам. Разговоры про одиночество, приглашение на выпивку, смутные причины. Пожалуй, тут и вправду могло дойти до изливаний души.
  Но, встретив его взгляд, я опять уловил легкую насмешку и почувствовал себя неуютно. Я в чем-то отстаю. Чего-то не схватываю. Ситуация под его контролем. Что, собственно, происходит? А может я просто опять занимаюсь дурацким самокопанием и взвинчиванием? Может все гораздо проще?
  - У тебя никогда не было такого ощущения, Миш, что ты пытаешься нечто понять, но не можешь, потому что не в состоянии тормознуть процесс анализа, поиска вариантов? Не можешь успокоиться? – вдруг спросил он.
  Это было уже чересчур. Внезапно я уловил, в чем дело. Он изначально опережал меня на полшага, создавал положение и предвидел мой ответ. Как-то ловко у него это получалось. И у него была инициатива. Хотя черт знает, нафига ему это все было нужно. Ладно. Я открыл вторую банку.
  - Давай уж лучше сразу обсудим вопрос, что в создавшемся положении вещей мне интересны некоторые аспекты, - сказал я.
  - Ну, - поднял он вверх брови (видимо, привычка), - давай.
  - Что тебе вообще здесь нужно? Я имею в виду в целом, на факультете?
  - Ну-у, - вновь протянул он, - тоскливый вопрос. Можно ответить, что мне нужно то же, что и тебе. Я учусь.
  - Чему?
  - Быть собою.
  Интересный вариант. Я сделал большой глоток.
  - У меня складывается впечатление, что ты это уже хорошо знаешь.
  - А можно сказать, что я просто хорошо знаю, как это впечатление произвести.
  - А если это одно и то же?
  - Тогда жизнь – игра, и мы – актеры, - резюмировал он и протянул вперед банку. – Выпьем за это.
  Мы чокнулись.
  - На самом деле, мне кажется, что гораздо полезнее было бы поговорить о том, что тебя заставляет задавать эти вопросы относительно меня, - весьма хладнокровно улыбнулся он. - Ведь так?
  - Допустим, - ответил я. Ладно, сделаем хорошую мину при плохой игре. Его ход.
  - Ух! – внезапно произнес Миша, провожая взглядом двух вошедших девчонок. Одна – стройная худенькая брюнетка – была как раз в моем вкусе.
  - Да, ничего, - подтвердил я. – Ну так и что?
  - А ничего, - вздохнул он, приподнялся и уселся поудобнее. – Просто тебя интересуют некоторые грани моего существования.
  И открыл третью банку.
  Пора была взять паузу.
  - Щас, в сортир схожу, - сообщил я и встал.
  Пиво уже порядочно шумело в голове, я чувствовал, что опьянел. Причина была, естественно, не только в алкоголе. Я был уязвлен, чувствовал, что попал в какое-то идиотское положение и притом по собственной вине. Этот человек интриговал меня и дергал за веревочки. Хрень какая-то. Следовало спокойно разложить все по полочкам, но я ощущал, что моих поплывших мозгов на это уже не хватит. “Надо догнать, чего он добивается”, – решил я, застегивая ширинку.
  На столике, рядом с моей непочатой третьей банкой, стояли еще четыре свежие.
  - Взял сразу, - сказал Миша. – Я туда же.
  Оставшись в одиночестве, я глотком допил вторую банку, открыл третью и для успокоения надолго приложился к ней. Пришедшие ранее девушки уселись перед нашим местом, понравившаяся мне брюнетка, опершись локтями на стол и изящно прогнув спину, улыбалась в ответ на слова подружки. Просто загляденье.
  “Черт, - тоскливо подумал я, - романтика момента”.
  Меня моментально отнесло памятью в те времена, когда, сидя за книгами в одинокой комнате, я – мрачный отрок с бледным взором - хрустально идеализировал отношения полов. Утро, парк, двое, пришедшие в одиночество природы только друг для друга… Куда же, скажите мне, уходит чистота человеческих помыслов?
  Вернулся Миша. Он сел и посмотрел на меня странным, светлым взглядом.
  - Что такое? – спросил я.
  - Я просто все время забываю, какой сегодня необычный день, - сказал он. – Выпьем.
  “Ладно, - решил я. – Лучше накатить, а там видно будет”.
  - Да ты расслабься, - сказал Миша. – Сидишь, как окаменелый. В жизни мало вещей, требующих излишнего напряга. Питье пива к ним не относится. Это не секс. Лучше скажи, как ты относишься к воображению?
  - Это ты к чему? – удивился я.
  - Да не ищи ты во всем подвоха, - рассмеялся он. – Просто ответь.
  - Воображение может много, - не без сарказма ответил я.
  - Да? – он опять неожиданно посерьезнел. – А насколько много?
  - Достаточно, чтобы изменить нашу жизнь.
  - Прекрасный ответ, - воодушевленно сказал он. – Выпьем.
  Мне показалось, что он стал быстро пьянеть. Мы глотнули пива, и тут за нашим столиком возникло спонтанное, но тем не менее логичное молчание. Миша, опустив голову, крутил в руках банку. Я тоже почувствовал приступ пьяной меланхолии. Передо мной раскрылась бренная вереница дней бессмысленного, тягомотного существования, не озаренного светом высокой цели. Любовь… Даже и любовь – не любовь в этой пустоте. Я вспомнил свои амурные передряги и поморщился. Представил, как закончится пьянка, и будет болеть голова. И начнется депрессия. И что потом? Опять пить? А потом? Годы пролетят, и незаметно наступит та черта, за которой тебе уже нельзя мечтать. Нельзя быть мечтателем. Нельзя витать в облаках. Надо быть мужчиной, крепко стоящим на ногах. Вот именно так: кр-р-репко! И кулаком по столу! Как индивид социал-реалистической эпохи. Вот раньше: образ отходит от линии социалистического реализма! И все! Не пускать! Нехрен трудящимся бошки туманить. Солнце, труд, май! Зато депрессняков ни у кого не было. Чушь, бред… Я внезапно почувствовал никчемность этих мыслей и собственного пребывания в мире. Все было слишком…
  - Однообразно, - вдруг резко сказал Миша. – Я понял. Слишком типично мы сидим. Однообразие нас погубит. Это недопустимо. Слушай, давай шустро допиваем и переместимся в другое место. Сегодня особый день, я приглашаю. К тому же, тут скоро закроют.
  - Да что у тебя за день-то такой? – спросил я.
  - Это во многом зависит от тебя, – ответил он. – Не составишь компанию – будет грустный.
  И опять, даже сквозь пьяный угар, я почувствовал ускользающую из под ног почву, насмешку. Издевается он, что-ли? Богатенький Буратино? Триллеров американских насмотрелся? Может стопорнуться, не ехать? Сколько раз я себя клял, что не тормознул вовремя…
  Но я, естественно, согласился. Пятые порции пива мы допивали несолидно, впопыхах. Шло уже тяжеловато. Дохлебав, мы сдвинули пустую тару в батарею и стали собираться.
  Я обратил внимание на одежду своего спутника. Никакой броскости, но во всем чувствуется вкус, шарм. Темные брюки, джемпер, черное пальто. Компактный кожаный портфель. Прост, элегантен. Я взглянул на свои замызганные джинсы, с внезапным отвращением натянул тыщу лет не стиранную куртку. Взял старую, верную сумку.
  - Ну, потопали, - зачем-то попрыгав, сказал Миша.
  Я с грустью бросил на брюнетку прощальный взгляд.
  Мы вышли на Сахаровку. Стояла отвратительнейшая, поздненоябрьская питерская погода. Темно, ветрено, снег с дождем. Слякоть. В этом антураже, освещенный мутным светом фонарей, памятник великому интеллигенту Сахарову казался соскользнувшей с небес застывшей соплей. Оставалось надеяться, что из божественного носа. Хотя это экстраполяция антропоморфных признаков на Создателя. Псевдо-Дионисий не одобрил бы. Мы двинулись к Менделеевской линии. Миша повернулся ко мне.
  - Знаю, - засмеялся он, - не говори. Памятник отвратительный.
  Я промолчал, употребив силы на максимальное скукоживание в скорлупе одежды.
  На подходе к Неве стало совсем невыносимо. Я мысленно проклял чертов ветер, пробиравшийся тайными ходами мне чуть ли не до подмышек. Миша, в отличие от меня, шел в расстегнутом пальто, без шапки, засунув левую руку в карман, а правой поигрывая портфелем, и казалось - холод ему был только в удовольствие. “Нагрелся”, - подумал я. На Университетской набережной мой спутник остановился.
  - Я думаю, пешком! – наполовину прокричал он. - Через Шмидта на материк. Там недалеко.
  Я кивнул головой.
  Проходя мимо величественного здания Академии Художеств, Миша остановился опять.
  - Какой великолепный вид! Храм искусства! А помнишь, как там внутри? Узкие коридоры, высокие изогнутые потолки, вид старости и непрезентабельности, простоты и незамутненности, – истинная творческая материальная основа! Так и хочется верить, что за какой-то дверью днями и ночами творит молодой непризнанный гений! У тебя не было такого ощущения? – обратился он ко мне.
  - Миш, пойдем, дубак, - ответил я, ощущая ледяную сырость в ногах.
  - Пошли, - кинув на меня удивленный взгляд, сказал он.
  Мост славного лейтенанта наверно переименовывали зря, потому что ветрюга, царивший там, приносил скорее мрачные, нежели благие вести. За благо я воспринял как раз окончание моста и появление площади Труда.
  - Знаешь, что надо делать на этой площади? – неожиданно спросил меня Миша.
  - Что? – безо всякого энтузиазма спросил я.
  - Трудиться! – засмеялся он.
  “Вдарило его, что-ли?”- озлобленно подумал я и спросил: Долго еще?
  - Минут десять, - последовал ответ.
  Эти “минут десять” показались мне весьма долгими. Мы вышли в район Крюкова канала и свернули на какую-то улочку. Эта часть Питера была мне плохо знакома и потому, даже несмотря на погоду, я озирался вокруг, поражаясь мрачной, еще не виданной мною, красоте города.
  - Сколько не ходи – все равно каждый раз видишь что-то новое! – прокричал Миша. – Ведь так?
  - Да, - ответил я, восприняв это озвучивание моих мыслей как должное. Тут он неожиданно бросил на меня взгляд, от которого я даже забыл о холоде. В его глазах, до того поражавших меня твердостью и невозмутимостью, теперь царила грусть, обреченность и какая-то неясная мольба. Это длилось лишь доли секунды, и в следующий миг я увидел знакомую усмешку. Но этого было достаточно, чтобы вновь привести меня в состояние отчетливой напряженности. Он явно не был сильно пьян. Во мне всколыхнулся клубок противоречивых чувств. “Куда мы, черт возьми, идем?” – подумал я и решил спросить, сколько нам еще, в конце концов, топать.
  - Пришли, - произнес Миша.
  Я остановился и огляделся вокруг. Мы стояли на типичной питерской улице старого города. Невысокие, соединенные между собой дома. Редкие проезжающие машины. Возле нас была вывеска, на которой волнистым готическим шрифтом было написано название.
  - Что это за место? – спросил я.
  - Честно говоря, понятия не имею, как оно называется, - ответил Миша. – Да и это абсолютно не важно. Мне здесь нравится, и мне хотелось бы, чтобы все закончилось здесь.
  - Что “все”?
  - Ну, как минимум, наша попойка, - улыбнулся он. – А как максимум… У меня ведь сегодня особенный день. В каком-то смысле, последний… Пусть он тоже окончится здесь.
  - Последний день чего? С универа уходишь? – удивился я.
  - Миш, для человека с философским мышлением твой вопрос наделен непростительно ошибочным логическим ударением. Какая разница, чего, если последний? Хоть Помпеи, - ответил он, дергая дверь.
  Пока я оценивал эту сентенцию, мы прошли внутрь. Это был типичный кабачок в духе бюргерских пивных. Уютно, компактно, много дерева в оформлении. Оленьи рога, надписи на немецком. Тяжелые кожаные меню. Чувствовалось, что заведение не из дешевых. Я подумал о приличиях, но потом плюнул. В конце концов, я не напрашивался. Помещение пустовало, очевидно, вследствие середины рабочей недели. Мы заняли удобное место у окна.
  - Хм, а где же принцесса? – вешая пальто, поинтересовался Миша. Не дождавшись ответа от молчаливых вещей, он направился к стойке бара. Я, с удовольствием растирая замерзшие руки, сел и посмотрел вслед его удаляющейся стройной фигуре. Внезапно меня пронзило горькое, въедливое чувство, вызванное контрастом между его уверенностью, четкостью каждого его действия и моим собственным подвешенным положением. Я с грустью подумал, что мой удел только сидеть за чужой счет в барах и болтаться в трясине собственной неуверенности. Но откуда, за счет чего образовалось это неправильное соотношение? Что я сделал не так? Где произошел этот сбой? Почему я все время копаюсь в трухе своих мыслей, вместо того, чтобы определиться и идти вперед? Его возвращение предотвратило мое низвержение в бездны преждевременной экзистенциальной тоски.
  - Принцесса обещалась скоро показаться благородным донам. Ну, а нам не стоит медлить в этом некачественном мире.
  Он развалился на стуле и откровенно насмешливо, чуть ли не с издевкой, посмотрел на меня.
  Меня это вдруг разозлило.
  - Слушай, к чему эти игры? За кого ты меня принимаешь?
  - Конкретно сейчас – за собутыльника, - ответил он. - Однако, надеюсь, скоро ситуация изменится.
  - В чем же?
  Он вздохнул и сел прямо. Его насмешливость улетучилась.
  - Миш, я же сказал тебе – расслабься. Страх, как ты знаешь, совершенно парализует нервную систему. Ты постоянно напряжен.
  - Ну хорошо. И что дальше? – спросил я.
  - А то, что у тебя уже есть все ответы, с которыми ты можешь прекратить колебаться и пойти вперед.
  Из глубины помещения появилась принцесса в виде обаятельной полноватой девушки.
  - Я вас слушаю, - кокетливым голоском сказала она и очень приятно улыбнулась.
  - Милочка, хорошо бы водочки, - кривляясь, писклявым голосом неожиданно завел Миша, тыча пальцем в меню, - с холода, холода мы, продрогшие, вот, “Дипломатика” бы грамм 400, как раз по названию, встреча у нас важная, да важная, с товарищем… И пивца, пивца, голубушка, вот, что здесь у вас?
  - Велкопоповецкий Козел, - ответила наливающаяся смехом принцесса.
  - Вот, двух козликов, приведите, да если что, если брыкаются – держите покрепче за рожки…
  - Больших? – спросила девушка, целя ручкой в блокнот.
  - Голубушка, свет мой, да разве у маленьких рожки имеются? Больших, только больших. И на закусочку, на закусочку…- Миша защелкал пальцами.
  - Я предпочту солянку, - сказал я, заглянув в меню.
  - О! – Миша округлил глаза и поднял палец вверх. – Голубушка, разве плохо супчиком водочку закусить?
  - Нисколько, - весело ответила девушка. – Значит, две. Что-нибудь еще?
  - Да вот сочку, сочку поллитричка, грей… как тут у вас, грейп-п-пфруктового, да и пожалуй что все, голубушка, пока все.
  Официантка, прикрываясь блокнотом, направилась к бару.
  - Ну вот, - нормальным голосом сказал Миша. – Тебе это ничего не напоминает?
  - Коровьев, - сквозь зевок ответил я. – Только хвоста у меня нет.
  - Миша, ты ведь помнишь, что там было “ну, скажем, Коровьев”. Или как-то так. Фамилия не важна. Важно не то, что это был Булгаков, а не Шиллер и важно не то, что ты не мяукаешь, а важно, что это было воплощение искусственной реальности, созданной Булгаковым, в данной реальности. И от этого произошли очень интересные изменения.
  - Я ничего не заметил, - пожал я плечами.
  - Это потому, что ты сам этого не захотел. Повторю: у тебя есть все, чтобы двигаться вперед, а не сидеть на жопе ровно.
  Я вскинул на него взгляд. Но он не усмехался. Его глаза были абсолютно спокойны. “Пора”, - решил я.
  - И что же у меня есть? - спросил я как можно ровнее.
  - Поздравляю, - сказал он. – Первый шаг ты сделал. По крайней мере, решился. Теперь просто иди по порядку.
  - Хорошо, - ответил я. – Есть проблема. Эта проблема – ты.
  - Прекрасно. Только маленькое уточнение: я есть проблема для тебя. Это значит, что тебе следует для начала покопаться в себе.
  - Я и так это слишком часто делаю.
  - Ну, во-первых, ты делаешь это плохо, а, во-вторых, помни, что в данной ситуации часть твоей проблемы – я. А это хорошее подспорье. Я ведь не туманная фикция твоего разума?
  Он произнес это как-то надрывно. Я удивленно посмотрел на него. Да что с ним такое?
  - Просто определи, что тебя волнует, - сказал Миша. – Не копайся, а именно определи.
  - А почему именно меня? Почему не представить, что это ты пытаешься решить за мой счет свои проблемы?
  Миша абсолютно искренне расхохотался, с силой хлопая себя ладонями по коленям. Смеялся он долго.
  - Ну, - сказал он, промакивая взятой со стола салфеткой проступившие слезы, - на самом деле, конечно, так можно рассмотреть ситуацию. Это крайне забавно. Мне как-то даже не пришло в голову… Но Миша, дорогой мой, ты наверняка смотрел в детстве мультик про Чебурашку и крокодила Гену. Смотрел? Помнишь, как они шагали по рельсам, и бедный Гена пыхтел под тяжестью чемодана? Ты помнишь гениальный совет Чебурашки?
  Я помнил.
  - Ну так вот, Миша. Не извращай прекрасный мультик и не превращай Гену в полного дебила, приписывая идею Чебурашки ему.
  Он сделал подчеркнутую паузу.
  - Уловил? Разберись, что нужно мне, а что тебе, и расставь приоритеты. Подумай о своем чемодане. Определи, что в нем такого тяжелого?
  Я задумался. Вспомнил меланхолию в кафе.
  - Меня волнует тусклость существования, проистекающая от моей несовместимости с ним, - и тут меня самого покорежило от пафосности данной фразы.
  - Гениально! – хлопком соединив руки, воскликнул Миша. – Ложа рукоплещет! За это стоит выпить! Голубушка, поспешайте к нам! – записклявил он, увидев официантку с подносом.
  Девушка, подойдя к нам, поставила на стол графин с водкой, два бокала пива, стопки, корзиночку с хлебом и столовыми приборами, сок, два стакана.
  - Соляночка через пару минут, - сказала она.
  - Как угодно, голубушка, как угодно! – заверещал Миша.
  Официантка удалилась, на сей раз одарив моего собеседника подозрительным взглядом.
  - Видишь, она тоже не поняла, - сказал Миша. – А все потому, что по своей женской сути восприняла прошлый раз не как новую реальность, в которую надо постучаться, а как обычное заигрывание.
  - И что? – спросил я.
  - А ничего, - ответил он, разливая водку. – Игру не надо принимать за заигрывание. Она в пролете, а не в полете. Ведьмой ей не быть. Наташа потащила остатки крема в милицию, вместо того, чтобы намазаться самой. Отсюда и оборотни в погонах. Давай, - он поднял стопку. – За все свершившееся.
  Водка привычно обожгла, приятно растеклась теплом. Я пригубил эти ощущения пивом. “Все, прощай реальность”, – подумалось мне.
  - Ну, мы остановились на интересном месте. Что же делать с этой “тусклостью существования”, как ты тонко выразился?
  Я внезапно почувствовал себя мальчишкой, которого поймали за онанизмом.
  - Ничего. Слушай, давай закроем эту тему.
  Он с интересом посмотрел на меня.
  - Ну, что тебе сказать… Тему, конечно, можно было бы и закрыть, если бы она не касалась меня.
  - Каким боком?
  - Да всеми боками подряд, - он выпрямился и оперся на стол. – Ты же сам сказал, что я – твоя проблема. А я сказал, что это хорошо, потому что со мной будет меньше проблем, чем с ментальным объектом. В чем твоя проблема сама по себе – ты выяснил. Надо выяснить, как эта проблема проецируется на меня.
  - Так, что у тебя нет проблем.
  - Во-от, - он поднял вверх палец.
  - И я этому завидую.
  Показалась официантка с двумя горшочками. На сей раз она поставила блюда на стол при гробовом молчании. Потому ее финальный взгляд выражал уже окончательный диагноз.
  - Под супчик надо, - сказал Миша, опять наполняя стопки.
  - Не гони, - сказал я.
  - Что не гони? – он сделал идиотское лицо. – Лошадей? Тоску? Самогон? Или ты сказал: не говни? Так я по полной лью.
  - Чего тебе надо?
  - Для начала – чтобы ты выпил, - он взял стопку. – Давай. За тебя.
  Я в упор уставился на него, но его глаза отражали блеск золотой невинности. Мы выпили.
  - А вообще я хочу, чтобы ты, наконец, освободил свою башку от всякой херни. Поверь, я в этом заинтересован не меньше тебя, - сказал Миша, принимаясь за солянку. – У, черт, вкуснятина какая!
  На обожженный алкоголем желудок горячая масса супа легла постной резиной. Я приложился к стакану с соком. Повернул голову и заметил, что вещи не сразу поспели за ракурсом взгляда. Черт, водка вставила.
  - Ну, так что?
  Мне неожиданно стало все равно. Я почувствовал себя уставшим.
  - Ну хорошо. С чего начнем опять?
  - Миша, Миша, - притворно вздохнул он, - не надо ни с чего начинать. Фактов уже хватает. Давай просто соберем их вместе.
  - Хорошо, - опять согласился я и взялся за стакан с пивом. - У меня есть проблема соприкосновенности с окружающим миром. Это не дает мне покоя. У тебя этих проблем нет, по крайней мере, внешне. Это вызывает мою зависть.
  Он выжидающе смотрел на меня.
  - Ну?
  - Что “ну”?
  Он скептически изогнул брови. Потом улыбнулся, взял свой стакан пива.
  - Миш, самое смешное в данной ситуации, что мы уже все с тобой вывели. Вспомни наш разговор в кафе.
  Но мой одурманенный мозг отказывался повиноваться.
  - В кафе я помню симпатичную девицу.
  - Что ж, это тоже неплохо, - усмехнулся он. – А если серьезно, то ты буквально только что произнес слова, из которых не желаешь делать очевидного вывода. Он замолк и опять стал терроризировать меня взглядом. А я продолжал поглощать пиво. Видимо, зондирование моей персоны дало печальные результаты, потому он продолжил.
  - Ты не просто сказал, что у меня нет проблем. Ты сказал, что их нет внешне.
  Я поморщился, силясь проникнуть сквозь туманную память, и тут до меня дошло.
  - Вспомнил. Быть и производить впечатление, каким ты являешься.
  - То есть? - сощурился он.
  - Игра. Актеры.
  - Ура! - он коротко хлопнул в ладоши. – Фишка в том, Миша, что для меня существование и имитация удобства существования совпадают. Ты понимаешь, о чем я? Я вроде и понимал, но выстроить это в четкую схему никак не мог. Потому покачал головой, в которой, как язык в храмовом колоколе, закачались в такт алкогольные пары.
  - Миша, если относиться к реальности так, как ты, то есть воспринимать ее в качестве набора жестких рамок, куда должна пролезть твоя нежная, попискивающая индивидуальность, – то у тебя ничего не получится. Нахрен ты кому нужен со своим нытьем в мире озабоченных толстосумов и двинутых обитателей реальности, для которых ее рамки – как Моисеевы заповеди. Реальность надо делать самому. Или ты Канта совсем не уважаешь?
  - Ну понятно, - невразумительно пробормотал я. – Я же говорил про воображение…
  - Так и что твое воображение? – прервал он. - Если ты сядешь на диван в своей комнате и будешь себе воображать, - то всем с таким же успехом будет насрать на тебя с высокой колокольни.
  - Ну так и что тогда? – спросил я.
  - А ничего, - ответил Миша, откинувшись на стуле. – Вот реальность (он широким жестом обвел вокруг), вот реальность (он ткнул пальцем в себя), вот реальность (он показал на меня). Вместо того, чтобы кривиться и корчиться, сделай эту реальность удобной для себя. Понимаешь? Принеси сюда удобную для тебя реальность и раствори ее здесь. Сделай именно здесь, и именно из того, что здесь есть, то, что удобно тебе. Игра, понимаешь? А для этого, - он резко изменил интонации голоса и привычно усмехнулся, - тебе прежде всего, как я и говорил, надо раскрепоститься. До меня постепенно доходил смысл его слов. Пиво заканчивалось, но обратно пропорционально в моей голове все более и более накоплялась радость нового осознавания.
  - Бр-р-р, - произнес я, протягивая руку к графину. – Я, вроде, что-то понимаю. Давай треснем. Но для игры нужны соответствующие партнеры, они не всегда под боком…
  - Тс-с-с… - он перехватил мою руку. – Вот ты, как раз, спешишь. Погоди. Выпить успеем. Ты опять произнес очень важные слова, но они у тебя прозвучали вырванными из контекста. Развей свою мысль.
  Я уставился на него. Мне опять стало казаться, что он играет со мной в кошки-мышки. Напридумывал всякой херни, а я ведусь, алкаш долбанный…
  - Ну не теряй ты нити, - сказал он.- И не вздумай злиться. Поверь, я не стал бы тратить деньги и время только на то, чтобы поводить тебя за нос. В жизни много других интересных вещей.
  Это звучало убедительно. Я оперся локтем на спинку стула и посмотрел на него. А он, с такой же позиции - на меня. Я попытался восстановить нить нашего разговора, но моя мысль вновь и вновь скатывалось к ненормальности сиюминутного положения.
  - Миша, - все также не спуская с меня глаз, медленно и отчетливо заговорил он, - я, наверно уже в десятый раз за время нашего сегодняшнего общения, повторю: расслабься. Ты все время ищешь в окружающем подвоха, подлянки. Ты все время закрываешь от грубой действительности свой драгоценный внутренний мир, как девственница свое неприкасаемое лоно. У женщины от недотраха едет крыша, и я могу биться об заклад, что тебя ждет такая же участь. Вот даже сейчас ты делаешь шаг вперед, а потом начинаешь озираться и думать, не скакнуть ли назад. Реальность, Миш, создана для того, чтобы в ней жить, а не отпихивать ее. Чтобы ею управлять, а не отпрыгивать от ее посягательств. Так она загонит тебя в угол. Восприми реальность. Насладись ей. Почувствую каждый ее кусочек во всей его реальной плотности, уж прости за тавтологию. Перестань делать из нее врага. Вот именно сейчас, из сиюминутной реальности, из текущего положения вещей. Чем дольше ты будешь думать, что я пытаюсь сделать из тебя дурака, тем больше, на самом деле, ты будешь делать дурака из себя самого. Твоя единственная проблема – это ты. Улавливаешь? – улыбнулся он. – Не я. Не надо делать меня проблемой. Ты же сам прекрасно понимаешь, Миш, что сила ума состоит не в его разрешающей способности, а в умении направлять эту способность в нужное пространство. Тебе самому не противно, что я поучаю тебя элементарным вещам?
  Мне стало противно. Даже очень. Да кто он такой, этот хренов умник? Денег много? Небось, что пожрать, где поспать – он не задумывался. Небось, сутками он не голодал и урывками не спал. Небось, все у него было плавненько и обеспечено в сытой жизни, уютной квартирке и в мягонькой постельке, куда толпами сбегались всякие лощеные сучки, за километр чующие эту обеспеченность и гладкость. Ну хорошо. Я перевел дух. В мозг ударил злой адреналин, раздув туман алкоголя. Я увидел ситуацию ясно и четко. Чего я прогибаюсь под этим мудаком?
  - Ладно, - улыбнулся я. – Восстановим нить. Игра, как способ переделывания реальности. Для игры нужны партнеры.
  - Отлично, - улыбнулся и он, и я увидел, что действительно доволен. – Миша, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Не надо. Психовать – последнее дело. Я специально пытался растормошить тебя с одной единственной целью: чтобы ты понял, что мы равны. То, о чем ты подумал, недостойно и попросту пошло. Ты не за тем приехал в этот город и поступил в этот университет, чтобы опускаться до такой, - он поморщился, - мыслительной грязи. Есть область, где мы равны. Ты назвал ее. Но ты не определил ее. Он протянул руку, взял графин, наполнил стопки, поднял свою вверх.
  - Миша, - в его голосе зазвучала некая торжественность, однако в сочетании с полной серьезностью его вида это отнюдь не выглядело комично, - определи, пожалуйста, суть игры.
  Я колебался лишь секунду. Определение вспыхнуло в моей голове. Я тоже взял в руку стопку.
  - Суть искусственного пространства игры заключается в том, что для игрока, принявшего правила игры и четко их соблюдающего, игровое пространство принимает статус реального.
  - Браво! - произнес он. - За игру!
  Водка пошла просто изумительно. Я глотнул сока и понял, что ко мне пришло второе дыхание. Стало легко и комфортно.
  - Видишь, Миша, на сколько все становится проще, если не зажимать себя в рамки условностей. Мне кажется - мы много достигли, - с прежней усмешкой сказал он. – Лучше ешь, а то остывает.
  Я почувствовал зверский аппетит и последовал совету.
  - Наливай, - сказал я, чувствуя щекочущую легкость во всем теле.
  - Без вопросов, - сказал он, наполняя стопки. – Но это не относится, конечно, к оставшемуся напряжению ситуации. В ней, как раз, вопросов еще хватает. Я прав? – он посмотрел на меня.
  Внезапно алгоритм последующих действий высветился для меня как нить Ариадны. Этот человек по-прежнему был недосягаем. Следовало, наконец, разрешить эту проблему. Я почувствовал себя охотником, напавшим на след.
  - За неоценимую значимость той прелюдии, которая, несмотря на кажущуюся длительность, делает возможным истинные свершения, - поднял я стопку.
  - Миша, - его брови поползли вверх, - я ожидал хороших результатов, но стремительность твоего прогресса вызывает у меня восхищение. Полностью присоединяюсь.
  Мы выпили. “Что ж, - подумал я, - посмотрим, что ты за гусь”.
  - В высказанном мною определении решающее значение имеют правила, - сказал я. – Это скрепы, решающие координаты нового пространства. Без них игра невозможна.
  - Совершенно верно, Миша. Нам надо сделать один последний шаг. Будет справедливо, если его сделаешь ты.
  Он потянулся к графину и вновь наполнил стопки.
  - Единственное, что пожалуй, не стоит прерывать предстоящие действа такой мелочностью, как отсутствие алкоголя, - сказал он, поболтав остатками прозрачной жидкости. – Стоит взять еще.
  Поставив графин, он встал и, покачнувшись, пошел к бару. “Бери, бери”, - подумал я.
  Блики света, отражающиеся от поверхности потревоженной в графине водки, привлекли мое внимание и как-то неожиданно натолкнули меня на создание призрачного образа моего ума, представляющего собой абсолютно черное тело, сферу, внутренняя поверхность которой целиком покрыта шестигранниками смысла. И попавшая внутрь мысль обречена на вечное биение во тьме этой сферы, лишь на миг освещая свое местоположение только в момент соударения с очередным шестигранником, и не имея никакой возможности разглядеть, куда приведет ее последующая траектория, и как ей выскользнуть на свободу. Эта медитация ввела меня в легкий транс, из которого меня вывело появление Миши с новым графином. Похоже, там опять было четыреста.
  - Благородным донам не хотели продавать водку! – буркнул он, бухнувшись на стул. – Социальные шаблоны как торможение познания! – и он рассмеялся, подняв на меня помутневшие глаза.
  - Продолжим? – спросил я.
  - Безусловно. Прости, Миша, эту маленькую заминку. Считай это поднятием занавеса, - холодновато улыбнулся он.
  Эта улыбка неприятно кольнула меня. Я опять почувствовал, что, несмотря на опьянение, он отлично владеет собой. Но я отбросил это ощущение. Хватит колебаться.
  - Прошу, Миша, - он опять перешел на торжественный тон, - объяви правила игры!
  Я взял стопку. Мне была интересна мысль, что я выпью ее содержимое при совершенно иных обстоятельствах.
  - Во-первых, Игра происходит в данный момент времени и в данном месте физического пространства. Во-вторых, Игроков только двое. В-третьих, Игроки называют друг друга на “Вы”. В-четвертых, постулируется необратимый примат интеллигибельной действительности над материальной. В-пятых, Игроки обязуются максимально непредвзято и всесторонне рассматривать различные варианты ответа на поставленный вопрос, учитывая бесконечность теоретического дискурса. В-шестых, Игрокам разрешается распитие водки, что никак не должно ставить под вопрос неукоснительное соблюдение Правила номер четыре. Целью Игры объявляется выявление истинных причин присутствия Игроков в Игре. Игра продолжается до поражения одного из Игроков. Проигравший выбывает из Игры.
  - Превосходно! – он поднял свою стопку. – Ваши Правила представляют собой показательный образец гармоничного сочетания тонкого интеллектуализма и благородства мотивов, что отличает истинного Игрока. Благодарю Вас! Разрешите, - он взял другой рукой ложку, - объявить о начале Игры! – он стукнул ложкой о стопку.
  Я молча чокнулся с ним. Потом поднес стопку к глазам. Жидкость колыхалась на самой грани. Я почему-то вспомнил представившийся мне образ ума.
  То ли из-за начавшей буффонады, то ли попросту из-за того, что я уже прилично набрался, эта порция сильно отдалась в глубинах моего организма. Мир на мгновение потемнел, а вернувшиеся краски не убеждали в своей искренности. Возникло ощущение, будто мой мозг обложили ватой.
  - Надеюсь, теперь наш диалог приобретет необходимые конструктивность и ясность, Михаил, - его голос звучал глуховато. Мне показалось, что он сидит от меня дальше, чем раньше.
  - Так должно стать, - ответил я.
  - Боюсь, что суть наших вопросов осталась прежней, хотя теперь мы, несомненно, вооружены всем необходимым инструментарием для нахождения ответа на них.
  - Согласен с Вами. Однако полученные изменения позволяют мне, прежде всего, сделать неопровержимый вывод, что Вы заинтересованы во мне не меньше, чем я в Вас, - я внимательно наблюдал за его реакцией.
  - Вы абсолютно правы, Михаил, и я искренне рад, что Вы сделали и обосновали этот вывод, - его лицо было бесстрастным. - Нам остается теперь совместными усилиями выяснить причину данной взаимной заинтересованности. Давайте привлечем факты.
  - Факты? – я облокотился на стол. – Первый факт, что именно я оказался нужен Вам для сегодняшнего разговора.
  - Я ничего не могу возразить Вам на это, - он потянулся к графину и наполнил стопки. – Я не смею также подвергать сомнению способности Вашего ума, уважаемый партнер, и потому лишь отдаю дань форме, задавая следующий вопрос. Истинно ли то, что факты выдают нам новую, не содержащуюся в них самих информацию только при одновременном их взаимодействии, подобно тому, как искра появляется при одновременном соприкосновении кремня и железа?
  - Это не подлежит сомнению, - я чувствовал, что подчиняюсь заданному им выспреннему тону, но пока у меня не было места для маневра.
  - Это значит, что нам необходим еще как минимум один факт для сравнения, и он немедленно находится, - улыбнулся он. Его глаза вдруг загорелись, казалось – он упивался происходящим. – Этот факт состоит в том, что Вы искали встречи со мной и несколько раз пытались завести разговор, однако терпели неудачу. А это может означать, что не Вы своим появление в столовой оказали мне услугу, а я пошел Вам навстречу, и, собственно говоря, начал сегодняшнюю беседу.
  - Это не доказывает, что если бы Вы не начали разговор, я бы много потерял, - ответил я.
  - Вы уверены? – он склонил голову вбок.
  Нет. Я не был уверен. Я понимал, что, скорее всего, рано или поздно все равно возобновил бы попытки знакомства с ним.
  - Выпьем! – произнес он, подняв стопку. – Разрешите, в целях подчеркнуть наше соперничество, отныне не тостовать распитие спиртного и не совершать ритуал чоканья.
  - Разрешаю, - мрачно ответил я.
  Водка пошла лучше.
  - Ну что же, Михаил? – его улыбка стала ядовитой. – Очередь за Вами. Что побуждало Вас искать знакомства со мной? И помните о пятом Правиле.
  - Не беспокойтесь, я помню, - по возможности холодно ответил я. – Боюсь, что Вы уже знаете ответ на данный вопрос. Меня интересовала Ваша персона, ибо в отличие от меня, Вы производите впечатление человека, удобно расположившегося в реальности.
  - И ваше любопытство было удовлетворено. Вы получили ответ, каким образом я достигаю подобного положения. И тем не менее, Вы начали Игру! – он подчеркнул последние слова.
  - А Вы ее приняли.
  - О нет, Вы ошибаетесь, - усмехнулся он, - я не принимал никакой Игры.
  - Тогда чем же Вы сейчас занимаетесь? – я почувствовал, как внутри начинает расти злость.
  - Тем же, чем я занимался с того самого момента, как Вы меня увидели. Я живу.
  - Вы нарушаете Правила, - деланно ухмыльнулся я.
  - Нисколько, - ответил он. – Я полностью следую пятому пункту. А вот Вы – нет. Вы рискуете выпасть из Игры и проиграть.
  Я замолчал, осмысливая происходящее. Он потянулся к новому графину.
  - Не много ли? – спросил я.
  - Разве это нарушает Правила? – притворно удивился он.
  В этом, в конце концов, был смысл. Я резко опрокинул стопку, не дожидаясь его. Он улыбался.
  “Надо действовать, черт побери”, - решил я.
  - Мы имеем неоспоримый факт, что в Ваших действиях есть умысел, - сказал я.
  - Несомненно. И какие же выводы отсюда следуют?
  - Вы специально строите ход нашего общения так, чтобы постоянно интриговать меня. Вам что-то от меня нужно.
  - Чудесно, - сказал он. – Я несколько раз указывал, что Вы нужны мне сегодняшним днем.
  - В чем особенность Вашего сегодняшнего дня? – быстро спросил я.
  - В том, что сегодня много для меня решится, - сладко проговорил он. – Не без Вашей помощи. Однако боюсь, что таким путем Вы придете только к поражению, Михаил. Вы неискренни. Это не прямое нарушение Правил, но это нарушение самого духа Игры. Повторяю: что заставило Вас предложить Игру? – он сощурился.
  - Вы, - ответил я.
  Он покачал головой.
  - Михаил, Вы близки к поражению.
  - Нет, - усмехнулся я, - в данной ситуации Вы близки к нему точно также. Что заставило Вас принять Игру?
  - Михаил, - он поднял брови вверх, - я не принимал никакой Игры. Я Играю все время.
  Я замолчал, уткнувшись в этот порочный круг. Потом посмотрел ему в глаза. Мне вспомнился его взгляд на улице. Мне вдруг показалось, что перед моей мыслью образовалась некая упругая, вязкая плотность, через которую надо пробиться к сияющему ответу.
  - Михаил, - сказал он, - подумайте, что все время заставляло Вас продолжать сегодняшнюю беседу?
  - Вы опережали меня на шаг. Вы интриговали.
  - Почему Вы считаете это опережением? Может быть, я давал Вам то, что Вы хотели? Может, я говорил то, что Вы и хотели, чтобы я сказал? Михаил! – внезапно крикнул он. – Что с самого начала руководило Вами? Чем я нужен Вам?
  - Тем, что я нужен Вам! – крикнул я в ответ.
  Он вскочил на ноги и наклонился ко мне.
  - Чем я являюсь для Вас, а Вы для меня? – глядя на меня в упор, прочеканил он. – Какие отношения связывают нас? Зачем нам Игра?
  Я хотел вскочить в ответ, но тут воздух внезапно загустел. Мне показалось, что все мое тело свело судорогой. Внутри меня стала подниматься волна неуловимой дрожи. Я стал понимать.
  - Концепт, Михаил, - улыбаясь, тихо прошептал он. – Схватите все кусочки мозаики. Все признаки. Все детали. Всего меня.
  Его взгляд и звуки голоса гипнотизировали. Я смотрел и отчетливо видел в зеркале противостоящих глаз отражение. Это было мое отражение. Мой облик. У меня пересохло во рту, я с трудом шевельнул языком:
  - Идеал… Таким хотел бы быть я сам… – произнес я чужим голосом. - То, чего я не смог достигнуть, то, чем я… А Вы… значит…
  Он быстро наполнил стопки и, пододвинув одну мне, сел на место. Я не почувствовал вкуса водки. Осознание прошибло меня подобно наркотическому удару, я потерял ориентиры. Вещи плавали перед глазами, потеряв свои названия. Я не мог понять, что мне думать дальше. Я не мог решить, зачем я нахожусь здесь. Он взял портфель, открыл его, вытащил пачку сигарет. Я смотрел на его действия, не понимая их смысла.
  - Затянитесь, - коротко сказал он, протягивая мне дымящуюся сигарету.
  Я машинально подчинился. Никотин качнул меня.
  - Откиньтесь на стул, - сказал он.
  Было поздно. Мой позвоночник будто подломился, и я обвис на своем сиденье. Мой взгляд устремился в прошлое. Мои мечты, мои первые книги. Мое восхищение могуществом языка. Мое одиночество. Мои слова, которые я писал только для себя. Мое поглощение знаний, когда я решил, что это к чему-то меня приведет. Мои попытки любви. Мои попытки казаться сильным. Мое унижение. Моя боль. Моя ненависть. Все это обращалось в единый поток, который несся тем быстрее, чем скорее я возвращался к моменту настоящего, и в этот поток собирались все необходимые элементы из прошлых лет, дней, часов, минут и, разбиваясь на миллиарды частиц, компоновали фигуру человека, сидящего передо мной.
  И тут я понял, что люблю его. Что я тосковал без него. Что я искал его так, как ищут самое главное в себе и для себя.
  И вместе с этим мне открылся ужас моего положения. Я оледенел.
  - Игра окончена, Михаил, - его голос был абсолютно ровным и бесстрастным. - Вы проиграли. Утешением Вам может служить то, что Вы никогда не смогли бы выиграть в этой Игре. Ибо она всегда нужна только Вам.
  Я поднял на него взгляд. Его глаза были спокойны, в них светилась легкая грусть. Не в силах сесть прямо, я помахал рукой в направлении графина. Он наполнил стопки, поставил одну передо мной.
  - Само собой, не чокаясь, – сказал он.
  Я опрокинул водку в рот. В следующее мгновение она перекрыла мне горло. Я судорожно закашлялся, согнувшись к коленям. Он протянул мне стакан с соком.
  - Но ведь это… - прохрипел я, бессмысленно водя по столу руками. – Это…
  - Убийство, - коротко произнес он. – Но это не должно Вас пугать, Михаил. К сожалению, вокруг нас полно убийств, которых мы даже не замечаем. Настоящий убийца - это не тот, кто совершает деяние умерщвления, а тот, кто при этом не сознает сути содеянного. Впрочем, Вы читали про это книги.
  Я наконец нашел стакан и залпом выпил его содержимое.
  - Надеюсь, теперь Вы понимаете, Михаил, в чем особенность сегодняшнего дня для меня. И почему это и день рождения, и последний день. Также очевидно, что наша встреча подходит к концу.
  - Да, - глухо ответил я, крутя стакан. – Но погодите… Я ведь могу…
  - Что Вы можете? – улыбнулся он.
  - Исправить, нет, продлить…
  - Как, Михаил? – с усмешкой протянул он. – Не обманывайте себя. Это последнее дело. Кольцевая композиция? Но это, - он поморщился, - пошловатый прием. Разве я достоин пошлости?
  - Нет, - ответил я. – Но… что мне делать?
  - Да ничего. Все прекратится само собой.
  Наверно, он был прав. Мне трудно было судить. Я чувствовал себя вытоптанным внутри.
  - Выпьем, - сказал он, наполняя стопки. – Последний раз. Больше нет смысла. Я потянул в себя водку и вдруг почувствовал, что меня сейчас вырвет. Я поставил стопку назад.
  - Пора, - сказал Михаил.
  Он встал и стал надевать пальто. Я взялся за куртку и тут застопорился.
  - Погодите… А, рассчитаться? – я посмотрел на бар.
  - Михаил, я сильно сомневаюсь, что Вы когда-нибудь найдете это место, - спокойно ответил он, тщательно застегивая пуговицы. – Потому, с таким же успехом Вы можете просто выбросить деньги.
  Я нацепил куртку. Напялил шапку. Огляделся.
  - Не забудьте сумку, - напомнил он.
  Мы двинулись к выходу. Я смотрел на окружающее, отчаянно думая, что можно сделать, чтобы запомнить все это лучше.
  Погода изменилась. Ветер стих, а с лилового неба спускались белые бабочки снега.
  - Чудесно, - произнес Михаил, глядя вверх. Его глаза озарились, он улыбнулся, будто видел там, то, что никогда не увидеть на земле.
  Я стоял рядом, бессмысленно глядя в пустоту улицы.
  - Прощайте, - сказал он. – Мне нужно идти. Мне очень понравилось наше знакомство. Спасибо.
  Я машинально пожал протянутую руку. Он развернулся и быстро пошел вдоль дома. Скоро его силуэт растворился.
  Я огляделся, не зная, куда мне идти. Город стал чужим. Идти можно было куда угодно. Я побрел в сторону, противоположную той, куда ушел он. Стащил с головы шапку. Снег падал, застревая в моих волосах, щекоча нос, тая водой на губах. Этих ощущений мне было достаточно. Больше я не хотел ничего. Только тишины. Только темноты, чтобы остановиться, сжаться в комок, спрятаться в самом себе и, став блаженно неведающим, поставить точку.


<СТРАНИЦА АВТОРА>